Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
15:30 

Сказка третья "Та, что гуляет сама по себе"

...mirror mirror, what's inside me?.. (с)
Глава I
Осколки

Искорки звёзд и тоненький серп луны мерцали на бархате вечернего неба: впереди – чёрном, за спиной – пронзительно-синем, а если обернуться, то у горизонта можно было увидеть пастельно-розовую кромку. По морям золотистых и изумрудных полей пробегали беспокойные волны – это далеко внизу летний ветер нашёптывал что-то вызревающим колосьям пшеницы и высокой траве.

Если бы кто-нибудь в этот миг взглянул наверх, он не смог бы увидеть в небе даже маленькой белой точки – так высоко парил ястреб со светло-кремовым оперением.

…ветер в крыльях…
…парить в прозрачной прохладе воздушного потока…
…земля кажется такой далёкой и неважной…
…и хочется верить, что её нет, что есть только эта спокойная, безграничная небесная высь…

Таша Морли, ты увлекаешься.
Пора домой.

…неохотно сложить крылья и устремиться вниз, к далёким огонькам…
…почти кружится голова – не поймёшь, то ли пике, то ли падение…
…расправить крылья и поймать ветер почти у земли…
…над самыми крышами, пролетая сквозь дымок из труб…

Вот и оно. Знакомое окно. Окно, которое всегда открыто с того момента, как она выйдет из дома…
Должно быть.
Но сейчас…
…удивлённо взглянув на закрытое окно, облететь дом…
Всё закрыто.
Почему, почему?..

…пару взмахов крыльями…
…в печную трубу, из которой не идёт дым…
…приземлиться на стол, оттуда спрыгнуть на пол…
…сосредоточиться…
…три удара сердца…


Ещё пару секунд Таша сидела, нахохлившись, как большая птица.
Но когда девушка легко и бесшумно поднялась с пола – она двигалась с грацией большой кошки.
- Мама? Лив? – крик прозвучал тонко, неуверенно, совсем по-детски.
Зрачки Таши были расширены – они вбирали малейшие проблески света в тёмной комнате.
Слух был напряжён до предела – в доме царила абсолютная тишина.
Почему никого нет?..
Ноздри Таши дрогнули. Напряглись. Расширились
Она уловила запах…
…крови.
И запах шёл из детской.
В три прыжка оказавшись подле двери, Таша рванула её на себя.
Отзвук её крика не сразу стих в темноте.


- Нет, НЕТ!
Таша резко отпрянула, ударившись спиной об стену. Зажмурилась.
Этого не может быть, не может, нет…
Но даже когда она не видела тела, лежавшего на ковре – запах крови оставался более чем реальными.
Проснись, Таша, проснись! Это просто кошмар, просто дурной сон…
Боль от удара тоже была вполне ощутимой.
Таша медленно открыла глаза. Ещё не веря, шагнула вперёд, нагнулась, протянула руку…
Стоило кончикам её пальцев ощутить жёсткую шерсть – как чёрная пантера приоткрыла глаза.
Таша увидела щёлки её янтарных глаз лишь на миг – а потом тёмная комната расплылась, и в её сознание ворвались чужие воспоминания.
Мамины…

...Согласна ли ты, Мариэль Бьорк, взять в мужья Тариша Морли, любить его, хранить ему верность и жить с ним в согласии, пока смерть не разлучит вас?
- Согласна, - её звонкий голос летит под купол.
- Тогда – объявляю вас мужем и женой! – кажется, ещё немного – и старенький архиепископ таки спляшет от радости. Он венчал ещё её бабушку и дедушку, потом – мать и отца. Он крестил и причащал саму Мариэль. Ну и, кроме того – он приходился желанным гостем во дворце Бьорков и нянчил маленькую Мариэль на руках, за что та нарекла его «дедушкой».
И вот теперь – обвенчал.
- Можете поцеловать невесту!
Тариш – нет, муж, теперь он её законный муж, боже, неужели это правда? – осторожным движением поднимает фату, склоняется к ней, Мариэль подаётся ему навстречу…
Толпа кричит «ура» - только что чепчики в воздух не бросают.
- Продолжим дома, - спустя несколько упоительных мгновений шепчет Таш. Чуть покрасневшая Мариэль улыбается, опирается на его руку – и по красной дорожке, по обе стороны которой ликует их народ, новобрачные идут к выходу из церкви. Её отец до глуповатого счастливо улыбается, мать украдкой вытирает слезу, а его родители плачут, не скрываясь.
Ей всего пятнадцать – а она уже самая счастливая девушка на свете. Он замужем за любимым – нет, обожаемым человеком, и не просто человеком, а Таришем из рода Морли, принцем Атрона, маленького людского королевства.
Кроме того, она – принцесса из древнейшей династии либиморфов Бьорк. А, да, либиморфы… Либиморфы – это особый вид оборотней. Они по желанию могут принимать облик любого млекопитающего, любой птицы, любого человека. Вот только время их пребывания в чужой личине ограничено: сутки животного обличья, шесть часов – человеческого… Да и на каждый час пребывания в чужом обличье либиморф должен пробыть два часа в своём… Что поделаешь, за всё приходится платить.
Таким образом, в будущем они с Ташем будут править этой обширной и богатой страной, а их дети будут единственными наследниками древних родов Морли и Бьорк.
Однако, вышагивая по дорожке, Мариэль краем глаза видит, что далеко не все её поданные ликуют. Кое-какие люди провожают новобрачных внимательными, чересчур внимательными взглядами.
Хотя – это и не люди вовсе.
Бьорки издавна правили этой страной, где мирно уживались либиморфы, люди и оборотни. Вот только в последнее время до ушей её отца стал доходить слух, что Дарфулы – один из могущественных родов оборотней – недовольны своим королём. И эти самые Дарфулы утверждают, будто в далёком прошлом страной правили они, оборотни, а либиморфы Бьорки вероломно расправились с их предком-королём и захватили престол.
Ну, да это неважно. Отец что-нибудь придумает.
А их ждёт бал, а потом – наступит ночь…


…Ты должна бежать, Мариэль!
- Я не уйду без тебя!
Предатели Дарфулы подняли мятеж, и пять минут назад толпа оборотней ворвалась в замок, убивая всех на своём пути. И её любовь, её жизнь, её Таш собирается бежать на выручку тем, кто сражается внизу – без доспехов, без кольчуги, с одним лишь мечом!
- Они уже на лестнице, и сейчас единственный путь из этой башни – через окно, а я не могу обратиться в птицу и улететь, в отличие от тебя!
- Я останусь здесь!
- Глупая, они убьют нас обоих!
- И пусть! Я… без тебя… – её голос срывается, переходя в рыдания.
Ну почему, почему, почему им был отмерен месяц? Всего месяц светлой и счастливой жизни?
Из-за двери, с винтовой лестницы доносятся крики…
Таш берёт её руки в свои. Тихо смотрит в глаза.
- Мариэль, ты должна жить. Ты должна жить ради ребёнка, которого твоя мать почуяла под твоим сердцем.
Она, всхлипывая, мотает головой:
- Я…
- Да, Мариэль. Ты – моё сердце. Ты – моя жизнь. И он – тоже. Пока вы будете жить, я всегда буду с вами. Я всегда буду с тобой.
Мариэль плачет. Он лихорадочно целует её щёки, губы, шею. Отстранившись, шепчет:
- Если ты допустишь, чтобы тебя и нашего ребёнка убили, я никогда тебя не прощу. Даже на том свете, где мы рано или поздно встретимся.
Пару мгновений Мариэль смотрит в его сияющие серебром глаза.
Затем, рыдая, в последний раз обвивает его шею руками, касается губами его губ и бежит к окну.
- Если они догонят тебя – разбей стекло в перстне Морли, - кричит Таш ей вслед. – Лети!
Но она уже распахивает ставни и прыгает, оборачиваясь в полёте, и в обличье сокола летит быстрее стрелы, быстрее ветра – так быстро, чтобы не увидеть, как дверь распахнётся и в комнату ворвутся оборотни…


…она бредёт в темноте, спотыкаясь, раня и без того израненные ноги.
Ей холодно. Поздняя осень, а она обнажённая – лишь зачарованные браслеты на руках да цепочки на шее…
Позади – какой-то шум. Мариэль останавливается. Прислушивается. Затем прибавляет шагу.
Шум позади усиливается.
Мариэль уже бежит, бежит, что есть сил – но она пробыла в обличье сокола двенадцать часов и теперь не может обратиться, а её преследователи явно быстрее обычного человека…
Она в очередной раз спотыкается и падает. И, пытаясь встать, понимает, что не сможет этого сделать.
Догнали…
Мариэль поднимает руку. Нащупывает на груди фамильный перстень Морли, который Таш отдал ей сразу после свадьбы и который она с тех пор носила на цепочке.
Разбей стекло…
Она всегда думала, что в нём алмаз.
Мариэль срывает цепочку с шеи, оборачивается, всматривается в темноту. Видит камень, об который споткнулась. Подползая к нему, надевает перстень на палец. Затем сжимает ладонь в кулак, высоко поднимает руку – и что есть силы опускает её на камень.
Ничего. Мариэль поворачивает ладонь и видит, что на гранёном стекле появилась лишь едва заметная царапина.
Шум приближается…
Ветер доносит знакомый кроваво-мускусный запах…
Она снова заносит руку. Затем ещё и ещё. Промахивается, в кровь раздирая костяшки пальцев – но, стиснув зубы, тупо продолжает бить камень.
Они уже в нескольких метрах…
Мариэль даже не поднимает головы.
Следующий удар. И ещё один.
И ещё…
Вспышка ослепительно-серебристого света – и она не то летит, не то падает куда-то в бесконечность…
…обращаясь в чистую мысль…
…растворяясь в белоснежном сиянии…
И вдруг она понимает, что лежит и смотрит в тёмное, мерцающее звёздами небо.
Лежит в чём-то белом и бесконечно холодном.
И на неё мягкими, почти сияющими в темноте хлопьями падает снег…


…Она просыпается!
Мариэль открывает глаза:
- Где я?
- Мы уже думали, что ты не выкарабкаешься, - голос звучит нежно и ласково. Чья-то рука осторожно протирает её лоб мокрым полотенцем.
Как будто Мариэль снова семь лет, она болеет, а мама сидит подле её кровати, собственноручно меняет ей компрессы и рассказывает сказки…
Мариэль откидывает одеяло – ей безумно жарко – и приподнимается. Подле её кровати, на трёхногом табурете сидит полная темноволосая женщина лет сорока. Поодаль, у стенки, мнётся бородатый мужик. Лица у обоих загорелые, широкие и простоватые. Одеты чисто, но более чем скромно, руки огрубелые, мозолистые…
Ясно. Крестьяне.
- Кто вы и где я? – в голосе Мариэль звучит сталь – с такими же нотками она обычно отдавала приказы.
- Ты в деревне у границы с Нейтральной, милая. Меня зовут Тара Фаргори, а это мой муж Гелберт.
- Нейтральной?..
- Нейтральная Территория.
Первый раз о такой слышу.
- И… как я здесь оказалась?
- А ты совсем ничего не помнишь? Мой сын и его друзья охотились на волков и наткнулись на тебя. Ты лежала неподалёку от дороги, уже почти занесённая снегом. Они вначале подумали, что ты мертва, потом поняли, что ошиблись. Но когда они принесли тебя сюда – ты была на волоске от смерти. Столько пролежать в снегу, да ещё… совсем без одежды…
Мариэль опускает глаза – сейчас на ней длинная хлопковая рубаха.
- Ты три дня металась в лихорадке. Бредила, кричала что-то про оборотней. В какой-то момент мы подумали, что ты уходишь – но ты оказалась сильной, пережила кризис. И быстро пошла на поправку. А ты… ничего не помнишь?
Мариэль мотает головой.
- Какая напасть с тобой приключилась? Почему ты оказалась там… в таком состоянии?
Мариэль задумывается. Смотрит женщине в глаза.
Она светлые, непонятного бледно-голубого цвета. Ласковые, добрые… и наивные. И чуть глуповатые.
- Я… не помню.
- Не помнишь? – глаза Тары расширяются от удивления.
- Не помню… Не помню, не могу вспомнить! Я помню, что меня зовут Мариэль, и… и всё. Я не могу вспомнить, как оказалась в лесу, не могу вспомнить, куда и зачем я направлялась, есть ли у меня дом, родители…
- Тише, тише, - кажется, слёзы в её голосе прозвучали убедительно – Тара успокаивающе касается её волос. – Ничего, ты, наверное, просто устала… После болезни всегда плохо соображаешь… Вот что – я пойду принесу тебе поесть. И горячего молока с мёдом. Хорошо?
- Да… Спасибо.
- Вот умница. Гелберт, идём со мной.
Её муженёк послушно выходит – переваливаясь с боку на бок, как медведь.
Тара прикрывает за собой дверь и говорит шёпотом – но Мариэль приходится лишь чуть напрягать слух либиморфа, чтобы отчётливо всё расслышать.

- Бедняжка, бедняжка! Господи, за что ей это?
- Думаешь, она потеряла память? – Мариэль впервые слышит голос Гелберта – даже шёпот его звучит гулко и низко, как… как медвежий. Другого сравнения ей в голову не приходит.
- А что, разве не видно? Бедная девочка. Конечно, такой шок...
- Ну…
- Но я окончательно удостоверилась, что она из господ. Она разговаривает так... как будто приказывает, а это – первый признак знатной дамы. Я уже говорила тебе, что она явно знатного происхождения. Все эти родовые перстни и медальоны…
- Что знатная девушка делала одна в лесу, да ещё голая?
До ушей Мариэль доносится скрип двери.
Едва уловимый оловянный запах снежного ветра, на миг ворвавшегося в дом…
Звук шагов.
Кто-то пришёл.
- Я думаю, она ехала куда-то не одна. Но по дороге на них напали оборотни, перебили всех её спутников, обесчестили бедняжку и бросили в лесу умирать. Спросишь, почему они не сняли украшения? Мы тоже не смогли их снять, раз – побрякушки явно зачарованы. И два, если ты скажешь, что можно было отрезать их вместе с головой – скорее всего, их целью был не грабёж. Она хотели просто… поразвлечься.
- Но…
- Мам, пап! – а вот и её спаситель явился, судя по всему – звучным басом он явно пошёл в папеньку. – Как девушка?
- Только что очнулась, Альмон, - голос Тары прямо-таки истекал нежностью, как патокой. Да, материнской ласки и заботы в этой женщине было зашкаливающе много.
- Да? Вы ей рассказали?..
- Конечно!
- Ну, тогда пойду поговорю с ней. Она наверняка захочет… поблагодарить меня, - шаги.
- Альмон! – снова шёпот.
- Что?
- Она ничего не помнит, кроме своего имени… Но я уверена, что она госпожа.
- Даже так?
- Не забывай о манерах!
- Я само воплощение манерности, - скрип двери – и её спаситель входит в комнату.
Ему лет двадцать пять – рослый, широкоплечий детина, закутанный в подбитый мехом плащ. Грязные, лохматые чёрные волосы, маленькие тёмные глаза, горбатый – явно множество раз сломанный – нос, густые усы…
При одной мысли о том, что он видел её без одежды, Мариэль передёргивает.
- Ну, здрасьте, сударыня, - Альмон расплывается в желтозубой улыбке. – Рад видеть Вас не спящей... Вроде выглядите Вы гораздо лучше…
Мариэль почти физически чувствует взгляд, которым он ощупывает её не закрытые рубахой стройные ножки.
- Как прикажете Вас... э... величать?
Мариэль окидывает взглядом комнату. Она бывала в крестьянских домах не раз, и сейчас ей достаточно было взгляда, чтобы определить: хозяева этого дома – крестьяне зажиточные.
Мариэль косится на тёмное окно, за которым воет ветер.
Мариэль лихорадочно соображает.

Ещё в первые минуты разговора она вспомнила, что отец рассказывал ей о порталах, и поняла, что оказалась в другом мире. И вопрос, в каком, не суть неважен – главное, что здесь нет ни одной знакомой ей живой души.
Когда она полностью оклемается, Фаргори выставят её за дверь – какой бы доброй ни была Тара, лишний рот крестьянам не нужен. Особенно если вскорости этих рта окажется целых два. И тогда ей и её ребёнку никто не поможет.
Конечно, она может попроситься остаться у них в качестве служанки. Вряд ли им нужна служанка в том смысле, в каком привыкла воспринимать это слово Мариэль – но лишняя пара рук всегда пригодится. Она может работать наравне с ними за хлеб и кров. Делать всю чёрную работу – своими нежными ручками, которые ни разу не брали ничего тяжелее вилки…
К тому же – если Фаргори захотят помощницу, обременённую младенцем.
А есть ещё один вариант.
Тара явно была доброй женщиной.
Таре явно понравилась Мариэль.
Тара явно преклонялась перед «господами».
А ещё Тара явно была женщиной порядочной.
Конечно, версия изнасилования, которую Мариэль не может опровергнуть, значительно портит картину… Но Тара наверняка сможет об этом забыть. Хотя бы ради «побрякушек».
Они удивятся, когда поймут, что её никто не ищет… Но не сразу же.
Ребёнку уже месяц… Но она может родить его «недоношенным».
А о том, что её от одной мысли об этом начинает мутить, Мариэль постарается забыть.
Она должна выжить.
Она обещала.
Мариэль медленно встаёт. Грациозно поводит плечами. Легко и грациозно, как кошка, подходит к Альмону и голосом нежным, как хрустальный колокольчик, произносит:
- Мариэль. Но не надо на «вы» - это я должна выказывать уважение… Вы спасли меня – и я навсегда в неоплатном долгу перед Вами.
Мариэль рисковала.
Но что-то подсказывало ей – Тара не позволит своему сыну «просто поразвлечься»…


…Нам досталось всё имущество, без лишнего рта заживём ещё лучше, да к тому же теперь вы сможете спокойно перекидываться хотя бы в собственном доме.
Маленькая Таша поднимает на неё безмерно удивлённые серебристые глаза.
Интересно, это дар судьба или её насмешка – каждый день видеть перед собой его маленькую копию?
Порой ей хочется, чтобы Таша была менее похожей на своего отца…
- Мам, как ты… почему? Это же… это же папа, мой папа!
…своего настоящего отца. А не того, кого считает отцом сама Таша.
Мариэль закрывает глаза.
Открывает их лишь тогда, когда понимает – она спокойна.
Берёт со стола платок:
- Я просто пыталась объяснить тебе, что жизнь продолжается, - Мариэль нежно утирает слёзы с Ташиных щёк. – Мне не нравится, что моя девочка плачет уже второй день. Будешь всё время плакать – у тебя будут красные глаза, а никто не любит девочек с красными глазами.
- Меня и так не любят, - бурчит Таша. – Ты же не разрешаешь мне играть с остальными ребятами.
- Таша, ты же знаешь причину…
- Мам, я уже умею контролировать себя! Почему мне нельзя быть вместе со всеми?
- Ты ходила с девочками в лес на прошлой неделе…
- А они гуляют каждый день! И считают, что, раз я редко выхожу с ними, то я задаюсь! К тому я одеваюсь, как… как «госпожа», а это служит им лишним доказательством того, что я гордячка!
- Таша, тебя не должны интересовать их пересуды. Ты ведь действительно «госпожа», и они тебе не ровня. Ты – единственная наследница родов… рода…
- Морли. Я уже слышала, мам, много раз.
- Ну вот. А они – простые крестьяне.
- Мам, они хорошие! Ты-то тоже была «единственной наследницей», и, несмотря на это, не только общалась с «простыми крестьянами», но и вышла замуж за одного из них!
Мариэль, чуть сощурив глаза, смотрит на неё.
Затем едва слышно, почти не размыкая губ, говорит:
- Иди к себе.
Одно из достоинств Таши – она всегда понимает, когда можно спорить с мамой, а когда нет.
Поэтому сейчас она разворачивается и уходит – молча.
Едва заслышав стук закрываемой двери, Мариэль со злостью ударяет кулаком по столу.
Почему, почему она вынуждена всё время лгать, почему не может рассказать всё без утайки хотя бы собственной дочери?

Помнится, семилетней Таше Мариэль пыталась объяснить, почему они должны скрывать от людей своё «истинное лицо»:
- Таша, запомни одну вещь – люди не любят тех, кто отличается от них.
- Почему?
Мариэль даже растерялась:
- Ну… просто не любят, и всё.
Таша наморщила лобик.
Когда она взглянула на мать, её серые глаза походили на блюдца:
- Что, ВСЕ люди?
- Большинство. Встречаются, конечно, некоторые…
- Но мы же не виноваты в том, что мы другие?
- Мы ни в чём не виноваты, малыш.
- Но раз люди не любят нас, хотя мы ни в чём не виноваты – это плохо!
- Ну… да. Не очень хорошо.
- И… и… И что же тогда, получается, что ВСЕ люди – плохие? И... и папа, и наши соседи, и... все-все?!
На её лице отражался такой ужас, что Мариэль безнадёжно сказала:
- Нет, конечно. Я… пошутила. Просто… делай то, что мама говорит, ладно? Не то мама расстроится.
Вот это Таша поняла. И послушалась. Она всегда слушалась.
Мариэль не хотела бы ещё раз увидеть такое выражение в глазах своей дочери.
А в тот момент, когда Таша узнает правду – оно вряд ли будет другим.

Мариэль подходит к пустой каминной полке, берётся за край, напрягает пальцы – и та крышкой поднимается вверх.
В тайнике осталось три цепочки, не считая перстня Бьорков. Негусто. Хорошо ещё, что, будучи принцессой, Мариэль всегда таскала на шее по пять-шесть фамильных драгоценностей. Стоили побрякушки дорого: помимо себестоимости металла и камней, украшения зачаровывали лучшие волшебники соседнего королевства, чтобы цепочки подстраивались под шею владельца. Иначе бы не удержались после превращений.
Как Мариэль и рассчитывала, её приданое послужило основной причиной того, что Тара, Гелберт и сам Альмон прикрыли глаза на все белые пятна и смущающие места в биографии будущей жены и невестки.
Украшения продавали потихоньку, вырученных денег хватало надолго. Конечно, им троим на жизнь и выручки с муки хватало бы – но её Таша не смогла бы скупать книги стопками и одеваться в шелка и бархат. Пусть её дочь выросла среди простолюдинов – но Таша принцесса, и Мариэль хотела видеть её образованной и соответственно выглядящей.
Впрочем, вырученных денег хватало надолго.
В ближайшую поездку в город она, наверное, отнесёт в ювелирную лавку очередной медальон…
Мариэль достаёт серебряный кулон с александритом, сжимает в ладони и возвращает крышку тайника на место.
Она без сожаления продаст все свои драгоценности, кроме трёх: кулона, – маминого подарка на свадьбу, – перстня Бьорков и перстня Морли, который Мариэль носит на пальце.
Кулон она решила отдать Таше в день рождения – в дополнение к новой энциклопедии и атласным туфлям.
Таше исполнится уже десять лет. И за последний год она явно стала… умнее. Хотя скорее – не такой наивной.
Та же ситуация с соседскими ребятами наконец заставила Ташу понять: люди действительно не любят тех, кто отличается от них.
Да и… смерть Альмона, пожалуй, пошла Таше на пользу.

Мариэль растила дочь в тепличных условиях, стараясь оберегать её от малейших волнений – но при этом, естественно, не уставала рассказывать Таше о том, как опасен окружающий мир. Только эти рассказы Таша явно приравнивала к сказкам на ночь.
Она упрямо считала мир прекрасным.
Она упрямо верила в то, что все окружающие хорошие и добрые.
И упрямо, с каким-то детским эгоизмом верила в то, что это кому угодно может быть плохо – а вот у неё всё обязательно будет хорошо.
Слава богу, хоть наглядные примеры действовали на неё убедительно.
Таша поверила, что люди умирают, только в шесть лет – когда умер от лихорадки соседский мальчишка, её ровесник.
Таша стала бояться диких зверей лишь тогда, когда столкнулась с ними лично. Мариэль сотни раз говорила ей, что надо быть осторожной – но Таша стала осторожной только после того, как ей пришлось уносить ноги от голодных волков.
После того, как ограбили и убили старика-ростовщика, живущего на соседней улице, Таша поняла, что представители так называемых разумных рас – хотя звери вообще-то тоже обладают разумом – могут причинять зло себе подобным.
Когда скончались Тара и Гелберт, Таша была слишком мала, чтобы что-то понять. А потому до вчерашнего дня она упорно считала, что умереть, быть ограбленными или убитыми могут только другие, далёкие, малознакомые или вообще незнакомые людей. А Таше и её близким бояться нечего.
Но теперь Таша наконец поняла: даже у неё не всегда всё будет хорошо.

Что ж, наверное, когда-нибудь Таша вырастет.
И тогда Мариэль наконец сможет рассказать ей всё без утайки…


…она лежит с развороченной грудной клеткой и чувствует, как из неё с каждой секундой уходит жизнь…
…против такого её регенерация бессильна…
…у неё не хватает сил даже на то, чтобы перекинуться…
- Может, всё-таки надо её…
- Нет.
Один из них смотрит на неё сверху вниз. Точёные черты порочного лица, шрам на щеке – три рваные полоски – и пылающие золотом глаза волка.
Он держит на руках её дитя. Головка безжизненно мотается на тонкой шейке, в уголке рта кровь – Лив кинулась на него с кулаками, а он наотмашь, небрежно ударил её по лицу…
- Ей не выкарабкаться. Уходим.
Их трое. Двое полминуты назад были крупными волками – а третий даже не изволил перекинуться.
Она знала, что ничего не сможет сделать – как только услышала, как только почуяла их. Словно вернулись призраки прошлого, чтобы забрать то единственное, что у неё осталось…
Но если они думали, что она позволит им увести свою дочь – они ошибались.
Пусть она не могла любить Лив – это был её ребёнок. А либиморфы всегда защищали своих детей до последней капли крови.
Только бы Таша не вернулась сейчас…
Кроме этого, она ничего не боится.
Ведь она уже умерла.
Больше семнадцати лет назад.


Таша ещё долго смотрела, не моргая, в пустые глаза пантеры.
А затем в тишине прозвучал её тихий смех.
- Да, забавный сон получается, - прошептала Таша.
Зажмурилась.
Нужно проснуться, нужно срочно проснуться…
Ну же…
Запах крови никуда не уходил.
Проснись, пожалуйста…

Нет.
Таша разомкнула веки. Посмотрела вниз. Нагнувшись, закрыла пантере глаза. Затем, опустившись на колени, попыталась приподнять тело – но оно было слишком тяжёлым.
С каким-то остекленевшим взглядом Таша взяла пантеру за передние лапы и поволокла вперёд.

Могилу она копала на заднем дворе, там, где они недавно разрыхляли землю – Лив приспичило вырастить свой собственный горох. Тёплый ветер веял душистым табаком – распустился только вчера.
Таша остановилась, когда куча земли наверху стала выше её роста. Выбралась из ямы. С трудом столкнула тело вниз.
Неживыми, механическими движениями стала засыпать яму.
Когда всё было готово, Таша откинула лопату, отошла чуть поодаль и подняла с земли два прутика. Перевязав их травинкой, вернулась – и положила на могилу только что сделанный крест.

Таша ещё долго стояла, глядя куда-то вперёд. Её тонкая прямая фигурка, казалось, касалась диска поднявшейся над горизонтом луны.
А потом Таша перегнулась пополам, упала на колени, скрючилась на земле и заплакала – до судорожной боли в горле, кусая руки. Без слёз.


@темы: Таша

Комментарии
2009-08-13 в 17:39 

Хрупкая и уязвимая помесь тарана и торнадо.
Ух, серьезно ты так. Грешен, каюсь, в игре не читал. Великолепная история, с нетерпением буду ждать продолжения.
Вот ведь как бывает, следишь за теми, за кем глаз да глаз нужен, полагаешься на тех, кто и так не напортачит... и что в итоге? Пропускаешь вот такие замечательные истории.

Знаешь. Риа, цель сообщества в том, чтобы не пропускать историй. Очень нравится твоя сказка, очень рад, что ты ее выложила. Получил массу удовольствия, читая.

И все же здесь читать удобнее, чем отлвливая посты в игре. Спасибо.

2009-08-13 в 17:59 

...mirror mirror, what's inside me?.. (с)
Похоже, Риа всё-таки сделала масику приятное...)))

2009-08-13 в 18:03 

Хрупкая и уязвимая помесь тарана и торнадо.
Риа сделала масику очень приятное)

2009-08-13 в 18:31 

...mirror mirror, what's inside me?.. (с)
И это здорово... Мне очень важно твоё мнение. Именно твоё. Ты же знаешь, как мне нравятся все твои сказки... Вообще всё, что ты делаешь. Так что твоя похвала - пожалуй, лучшая из возможных похвал. Ну, может быть, не считая Риша... И мамы. Но мама - это само собой, это святое...)

2009-08-14 в 16:10 

...mirror mirror, what's inside me?.. (с)
Мась, у меня глава в коммент не влезает... Разбивать на несколько? Или можно новой записью?

2009-08-14 в 16:13 

Хрупкая и уязвимая помесь тарана и торнадо.
Rhiannon , новой записью. Я выкладывал свои истории в комментах, поскольку они завешены и полностью в наличии.

2009-08-14 в 16:14 

Хрупкая и уязвимая помесь тарана и торнадо.
Просто пишешь - Сказка третья, продолжение.

2009-08-14 в 16:15 

...mirror mirror, what's inside me?.. (с)
Ок)

   

Сказки Перекрёстка

главная